ORATOR.RUКурсы ораторского искусстваЦицерон
Аркадий Аверченко
телефоны






РАССКАЗЫ

Аркадий Аверченко

СМЕРТЬ ДЕВУШКИ У ИЗГОРОДИ

    Я очень люблю писателей, которые описывают старинные запущенные барские усадьбы, освещенные косыми лучами красного заходящего солнца, причем в каждой такой усадьбе у изгороди стоит по тихой задумчивой девушке, устремившей свой грустный взгляд в беспредельную даль. Это самый хороший, не причиняющий неприятность сорт женщин: стоят себе у садовой решетки и смотрят вдаль, не делая никому гадостей и беспокойства.
    Я люблю таких женщин. Я часто мечтал о том, чтобы одна из них отделилась от своей изгороди и пришла ко мне успокоить, освежить мою усталую, издерганную душу.
    Как жаль, что такие милые женщины водятся только у изгороди сельских садов и не забредают в шумные города.
    С ними было бы легко. В худшем случае они могли бы только покачать головой и затаить свою скорбь, если бы вы их чем-нибудь обидели.
    Прямая им противоположность — городская женщина. Глаза ее бегают, злые, ревнивые, подстерегающие, тут же, около вас… Городская женщина никогда не будет кутаться в мягкий пуховый платок, который всегда красуется на плечах милой женщины у изгороди. Ей подавай нелепейшую шляпу с перьями, бантами и шпильками, которыми она проткнет свою многострадальную голову. А попробуйте ее обидеть… Ей ни на секунду не придет в голову мысль затаить обиду. Она сейчас же начнет шипеть, жалить вас, делать тысячу гадостей. И всё это будет сделано с обворожительным светским видом и тактом…
    О, как прекрасны девушки у изгороди!

* * *

   У меня в доме завелось однажды существо, которое можно было без колебаний причислить к числу городских женщин.
    На этой городской женщине я изучил женщин вообще — и много странного, любопытного и удивительного пришлось мне увидеть.
    Когда она поселилась у меня, я поставил ей непременным условием — не считать ее за человека.
    Сначала она призадумалась:
    — А кем же ты будешь считать меня?
    — Я буду считать тебя существом выше человека, — предложил я, — существом особенным, недосягаемым, прекрасным, но только не человеком. Согласись сама — какой же ты человек?
    Кажется, она обиделась.
    — Очень странно! Если у меня нет усов и бороды…
    — Милая! Не в усах дело. И уж одно то, что ты видишь разницу только в этом, ясно доказывает, что мы с тобой никогда не споемся. Я даже не буду говорить навязших на зубах слов о повышенном умственном уровне мужчины, о его превосходстве, о сравнительном весе мозга мужчины и женщины, — это вздор. Просто мы разные — и баста. Вы лучше нас, но не такие, как мы… Довольно с тебя этого? Если бы прекрасная, нежная роза старалась стать на одном уровне с черным свинцовым карандашом — ее затея вызвала бы только презрительное пожатие плеч у умных, рассудительных людей.
    — Ну, поцелуй меня, — сказала женщина.
    — Это можно. Сколько угодно.
    Мы поцеловались.
    — А ты меня будешь уважать? — спросила она, немного помолчав.
    — Очень тебе это нужно! Если я начну тебя уважать, ты протянешь от скуки ноги на второй же день. Не говори глупостей.
    И она стала жить у меня.
    Часто, утром, просыпаясь раньше, чем она, я долго сидел на краю постели и наблюдал за этим сверхъестественным, чуждым мне существом, за этим красивым чудовищем.
    Руки у нее были белые, полные, без всяких мускулов, грудь во время дыхания поднималась до смешного высоко, а длинные волосы, разбрасываясь по подушке, лезли ей в уши, цеплялись за пуговицы наволочки и, очевидно, причиняли не меньше беспокойства, чем ядро на ноге каторжника. По утрам она расчесывала свои волосы, рвала гребнем целые пряди, запутывалась в них и обливалась слезами. А когда я, желая помочь ей, советовал остричься, она называла меня дураком.
    То же самое мнение обо мне она высказала и второй раз — когда я спросил ее о цели розовых атласных лент, завязанных в хрупкие причудливые банты на ночной сорочке.
    — Если ты, милая, делаешь это для меня, то они совершенно не нужны и никакой пользы не приносят. А в смысле нарядности — кроме меня ведь их никто не видит. Зачем же они?
    — Ты глуп.
    Я не видел у нее ни одной принадлежности туалета, которая была бы рациональна, полезна и проста. Панталоны состояли из одних кружев и бантов, так что согреть ноги не могли; корсет мешал ей нагибаться и оставлял на прекрасном белом теле красные следы. Подвязки были такого странного, запутанного вида, что дикарь, не зная, что это такое, съел бы их. Да и сам я, культурный, сообразительный человек, пришел однажды в отчаяние, пытаясь постичь сложный, ни на что не похожий их механизм.
    Мне кажется, что где-то сидит такой хитрый, глубокомысленный, но глупый человек, который выдумывает все эти вещи и потом подсовывает их женщинам.
Цель, к которой он при этом стремится, — сочинить что-нибудь такое, что было бы наименее нужно, полезно и удобно.
    «Выдумаю-ка я для них башмаки», — решил в пылу своей работы этот таинственный человек.
    За образец он почему-то берет свое мужское, всё умное, необходимое и делает из этого предмет, от которого мужчина сошел бы с ума.
    «Гм, — думает этот человек, — башмак, хорошо-с!» Под башмак подсовывается громадный, чудовищный каблук, носок суживается, как острие кинжала, сбоку пришиваются десятка два пуговиц, и — бедная, доверчивая, обманутая женщина обута.
    «Ничего, — злорадно думает этот грубый таинственный человек. — Сносишь. Не подохнешь… Я тебе еще и зонтик сочиню. Для чего зонтики служат? От дождя, от солнца. У мужчин они большие, плотные. Хорошо-с. Мы же тебе вот какой сделаем. Маленький, кружевной, с ручкой, которая должна переломиться от первого же порыва ветра».
    И этот человек достигает своей цели: от дождя зонтик протекает, от солнца, благодаря своей микроскопической величине, не спасает, и, кроме того, ручка у него ежеминутно отваливается.
    «Носи, носи! — усмехается суровый незнакомец. — Я тебе и шляпку выдумаю. И кофточку, которая застегивается сзади. И пальто, которое совсем не застегивается, и носовой платок, который можно было бы втянуть целиком в ноздрю при хорошем печальном вздохе. Сносишь, за тебя, брат, некому заступиться. Мужчина с вашим братом подлецом себя держит».
    Однажды я зашел в магазин дамских принадлежностей при каком-то «Институте красоты». Мне нужно было сделать городской женщине какой-нибудь подарок.
    — Вот, — сказала мне продавщица, — модная вещь. В бархатном футляре лежало что-то вроде узкого стилета с затейливой резьбой и ручкой из слоновой кости.
    — Что это?
    — Это, monsieur, прибор для вынимания из глаза попавшей туда соринки. Двенадцать рублей. Есть такие же из композиции, но только без серебряной ручки.
    — А есть у вас клей, — спросил я с тонкой иронией, — для приклеивания на место выпавших волос?
    — На будущей неделе получим, monsieur. He желаете ли аппарат для извлечения шпилек, упавших за спинку дивана?
    — Благодарю вас, — холодно сказал я, — я предпочитаю делать это с помощью мясорубки или ротационной машины.
    Ушел я из магазина с чувством гнева и возмущения, вызванного во мне хитрым, нахальным незнакомцем.
    Живя у меня, городская женщина проводила время так. Просыпалась в половине первого пополудни и ела в постели виноград, а если был не виноградный сезон, то что-нибудь другое — плитку шоколада, лимон с сахаром, конфеты. Читала газеты. Именно те места, где говорилось о Турции.
    — Почему тебя интересуют именно турки? — спросил я однажды.
    — Они такие милые. У тети жил один турок-водонос. Черный-черный, загорелый. А глаза глубокие. Ах, уже час! Зачем же ты меня не разбудил?
    Она вставала и подходила к зеркалу. Высовывала язык, дергала его, как бы желая убедиться, что он крепко сидит на месте, и потом, надев один чулок, заглядывала в конец неразрезанной книги, купленной мною накануне. Через пять минут она заливалась слезами.
    — Зачем ты ее купил?
    — А что?
    — Почему непременно историю маленькой блондинки? Потому что я брюнетка? Понимаю, понимаю!
    — Ну, еще что?
    — Я понимаю. Тебе нравятся блондинки и маленькие. Хорошо, ты глубоко в этом раскаешься.
    — В чем?
    — В этом.
    Она плакала, я рассеянно смотрел в окно. Входила горничная.
    — Луша, — спрашивала горничную жившая у меня женщина, — зачем вчера барин заходил к вам в три часа ночи?
    — Он не заходил.
    — Ступайте.
    — Это еще что за штуки? — кричал я сурово.
    — Я хотела вас поймать. Гм… Или вы хорошо умеете владеть собой, или ты мне изменяешь с кем-нибудь другим.
    Потом она еще плакала.
    — Дай мне слово, что, когда ты меня разлюбишь, ты честно скажешь мне об этом. Я не произнесу ни одного упрека. Просто уйду от тебя. Я оценю твое благородство.

* * *

    Недавно я пришел к ней и сказал:
    — Ну вот я и разлюбил тебя.
    — Не может быть! Ты лжешь. Какие вы, мужчины, негодяи!
    — Мне не нравятся городские женщины, — откровенно признался я. — Они так запутались в кружевах и подвязках, что их никак оттуда не вытащишь. Ты глупая, изломанная женщина. Ленивая, бестолковая, лживая. Ты обманывала меня если не физически, то взглядами, желанием, кокетничаньем с посторонними мужчинами. Я стосковался по девушке на низких каблуках, с обыкновенными резиновыми подвязками, придерживающими чулки, с большим зонтиком, который защищал бы нас обоих от дождя и солнца. Я стосковался по девушке, встающей рано утром и готовящей собственными любящими руками вкусный кофе. Она будет тоже женщиной, но это совсем другой сорт. У изгороди усадьбы, освещенной косыми лучами заходящего солнца, стоит она в белом простеньком платьице и ждет меня, кутаясь в уютный пуховый платок… К черту приборы для вынимания соринок из глаз!
    — Ну, поцелуй меня, — сказала внимательно слушавшая меня женщина.
    — Не хочу. Я тебе всё сказал. Целуйся с другими.
    — И буду. Подумаешь, какой красавец выискался! Думает, что, кроме него, и нет никого. Не беспокойся, милый! Поманю — толпой побегут.
    — Прекрасно. Во избежание давки советую тебе с помощью полиции установить очередь. Прощай.
    На другой день в сумерках я нашел всё, что мне требовалось: усадьбу, косые лучи солнца и тихую задумчивую девушку, кротко опиравшуюся на изгородь…
    Я упал перед ней на колени и заплакал:
    — Я устал, я весь изломан. Исцели меня. Ты должна сделать чудо.
    Она побледнела и заторопилась:
    — Встаньте. Не надо… Я люблю вас и принесу вам всю мою жизнь. Мы будем счастливы.
    — У меня было прошлое. У меня была женщина.
    — Мне нет дела до твоего прошлого. Если ты пришел ко мне — у тебя не было счастья.
    Она смотрела вдаль мягким задумчивым взглядом и повторяла, в то время как я осыпал поцелуями дорогие для меня ноги на низких каблуках:
    — Не надо, не надо!
    Через неделю я, молодой, переродившийся, вез ее к себе в город, где жил, — с целью сделать своей рабой, владычицей, хозяйкой, любовницей и женой.
    Тихие слезы умиления накипали у меня на глазах, когда я мимолетно кидал взгляд на ее милое загорелое личико, простенькую шляпку с голубым бантом и серое платье, простое и трогательное.
    Мы уже миновали задумчивые, зеленые поля и въехали в шумный, громадный город.
    — Она здесь? — неожиданно спросила меня моя спутница.
    — Кто — она?
    — Эта… твоя.
    — Зачем ты меня это спрашиваешь?
    — Вдруг вы будете с ней встречаться.
    — Милая! Раньше ты этого не говорила. И потом — это невозможно. Я ведь сам от нее ушел.
    — Ах, мне кажется, это всё равно. Зачем ты так посмотрел на эту высокую женщину?
    — Да так просто.
    — Так. Но ведь ты мог смотреть на меня!
    Она сразу стала угрюмой, и я, чтобы рассеять ее, предложил ей посмотреть магазины.
    — Зайдем в этот. Мне нужно купить воротничков.
    — Зайдем. И мне нужно кое-что.
    В магазине она спросила:
    — У вас есть маленькие кружевные зонтики?
    Я побледнел.
    — Милая… зачем? Они так неудобны… лучше большой.
    — Большой — что ты говоришь! Кто же здесь, в городе, носит большие зонтики! Это не деревня. Послушайте. У вас есть подвязки, такие, знаете, с машинками. Потом ботинки на пуговицах и на высоких каблуках… не те, выше, еще выше.
    Я сидел молчаливый, с сильно бьющимся сердцем и страдальчески искаженным лицом и наблюдал, как постепенно гасли косые красные лучи заходящего солнца, как спадал с плеч уютный пуховый платок, как вырастала изгородь из хрупких кружевных зонтиков и как на ней причудливыми гирляндами висели панталоны из кружев и бантов… А на тихой, дремлющей вдали и осененной ветлами усадьбе резко вырисовывалась вывеска с тремя странными словами:
    Modes et robes*
    Девушка отошла от изгороди и — умерла.

* — Шляпы и платья (фр.).

           Вернуться к оглавлению