ORATOR.RUКурсы ораторского искусстваЦицерон
Аркадий Аверченко
телефоны






РАССКАЗЫ

Аркадий Аверченко

МАТЬ

I

    Так как нас было только трое: я, жена и прислуга, а дачу жена наняла довольно большую, то одна комната – маленькая угловая – осталась пустой.
    Я хотел обратить эту комнату в кабинет, но жена отсоветовала.
    – Зачем тебе? Летом ты почти не занимаешься, ничего не пишешь, а если что-нибудь понадобится – письмо, телеграмму или заметку, – это можно написать в спальне.
    – Да зачем же этой комнате пустовать?
    – У меня есть мысль: давай сдадим ее.
    – Кому? – тревожно спросил я. – Женщине? Это будет возня, капризы, горячие утюги… Мужчине? Он, пожалуй, каналья, начнет за тобой ухаживать… А ты знаешь – взгляды мои на этот счет определенные…
    – Что ты, милый! Ни мужчина, ни женщина в этой клетушке не уместится. Нам нужно взять мальчика или девочку. Я так люблю детей…
    Мы оба давно мечтали о детях, но детей у нас, как назло, не было. То есть у меня где-то ребенок был, однако жена в нем не была совершенно заинтересована.
    Поэтому мы жили скромно и мирно вдвоем, и лишь изредка в наших душах взметалась буря, и щемила нас тоска, когда мы встречали какую-нибудь няньку, влекущую колясочку, занятую толстым краснощеким ребенком.
    О дети! Цветы придорожные, украшающие счастливцам тяжелый путь горькой жизни… Почему вы так капризны и избегаете одних, принося радость другим?
    – Ты права, милая, – сказал я, закусив губы, так как сердце мое больно ущемила тоска. – Ты права. Пусть это будет не наше дитя, но оно скрасит нам несколько месяцев одиночества.
    В тот же день я поехал в город и сдал в газету объявление:
    «Молодая бездетная чета, живущая на даче в превосходной здоровой местности, имеет лишнюю комнату, которую и предлагает мальчику или девочке, не имеющим возможности жить на даче с родителями. Условия – тридцать рублей на всем готовом. Любовное отношение, внимательный уход, вкусная, обильная пища. Адрес…»
    Через три дня я получил ответ:
    «Милостивые государи!
    Я спешу откликнуться на ваше милое объявление. Не возьмете ли вы моего малютку Павлика, который в этом году лишен возможности подышать и порезвиться на свежем воздухе, так как дела задержат меня в городе на все лето. А свежий воздух так необходим бедному крошке. Он мальчик кроткий, не капризный и забот вам не доставит. Надеюсь, что и у вас его обижать не станут. С уважением к вам Н. Завидонская».
    В тот же день я телеграфировал:
    «Согласен. Присылайте или привозите милого Павлика. Ждем».

   II

    Целое утро провели мы в хлопотах, устраивая маленькому гостю его гнездышко. Я купил кроватку, поставил у окна столик, развесил по стенам картинки, пол устлал ковром – и комнатка приняла прекрасный, сверкающий вид.
    В обед получилась телеграмма:
    «Встречайте сегодня семичасовым. Сожалею, сама быть не могу; его привезет няня. Если ночью будет спать неспокойно, ничего – это от зубов. Ваша Завидонская».
    Прочтя телеграмму, я свистнул.
    – Э, черт возьми… Что это значит – от зубов? Если у этого парня прорезываются зубы, хороши мы будем. Он проорет целую ночь. Экая жалость, что мы не указали желаемого нам возраста. Я думал – мальчишка 8-10 лет, но если это годовалый младенец… благодарю покорно-с!
    – Вот видишь! – с упреком сказала жена. – А ты купил ему кровать чуть не в два аршина длины. Как же его положить туда? Он свалится…
    – Наплевать! – цинично сказал я (я уже стал разочаровываться в нашей затее). – Можно его веревками к кровати привязать. Но если этот чертенок будет орать…
    Жена гневно сверкнула глазами.
    – У тебя нет сердца! Не беспокойся… Если малютка станет плакать – я успокою его. Прижму к груди и тихо-тихо укачаю…
    На жениной реснице повисла слезинка. Я задумчиво покачал головой и молча вышел.
    К семи часам мы, приказав прислуге согреть молока, были уже на станции.
    Гремя и стуча, подкатил поезд. Станция была крохотная, и пассажиров вышло из вагонов немного: священник, девица с саквояжем, какой-то парень с жилистой шеей и угловатыми движениями и толстая старуха с клеткой, в которой прыгала канарейка.
    – Где же наш Павлик? – удивленно спросила жена, когда поезд засвистел и помчался дальше. – Значит, он не приехал? Гм… И няньки нет.
    – А может, нянька вон та, – робко указал я, – с саквояжем?
    – Что ты! А где же в таком случае Павлик?
    – Может… она его… в сак… вояже?
    – Не говори глупостей. Что это тебе, котенок, что ли?
    Толстая женщина с канарейкой, озираясь, подошла к нам и спросила:
    – Не вы ли Павлика ждете?
    – Мы, мы, – подхватила жена. – А что с ним? Уж не захворал ли он?
    – Да вот же он!
    – Где?
    – Да вот же! Павлик, пойди сюда, поздоровайся с господами.
    Парень с жилистой шеей обернулся, подошел к нам, лениво переваливаясь на ходу, выплюнул громадную папиросу из левого угла рта и сказал надтреснутым, густым голосом:
    – Драздуйде! Мама просила вам кланяться.
    Жена побледнела. Я сурово спросил:
    – Это вы… Павлик?
    – Э? Я. Да вы не бойтесь. Я денежки-то вперед за месяц привез. Маменька просила передать. Вот тут тридцать рублей. Только двух рублей не хватает. Я в городе подзакусил в буфете на станции да вот папиросок купил… Хи-хи…
    – Нянька! – строго зашептал я, отведя в сторону толстую женщину. – Что это за безобразие? Какой это мальчик? Если я с таким мальчиком в лесу встречусь, я ему безо всякого разговора сам отдам и деньги, и часы. Разве такие мальчики бывают?
    Нянька умильно посмотрела мне в лицо и возразила:
    – Да ведь он еще такое дитя… Совсем ребенок…
    – Сколько ему? – отрывисто спросил я.
    – Девятнадцатый годочек.
    – Какого же дьявола его мать писала, что он от зубов спит неспокойно? Я думал, у него зубы режутся.
    – Где там! Уже прорезались, – успокоительно сказала старуха. – А только у него часто зубы болят. Вы уж его не обижайте.
    – Что вы! Посмею ли я, – прошептал я, в ужасе поглядывая на его могучие плечи. – Пусть уж месяц живет. А потом уж вы его ради Бога заберите…
    – Ну, прощай, Павлик, – сказала нянька, целуя парня. – Мой поезд идет. Веди себя хорошо, не огорчай добрых господ, не простужайся. Смотрите, барыня, чтобы он налегке не выскакивал из дому; оно хотя время и летнее, да не мешает одеваться потеплее. Да… вот тебе, Павлик, канареечка. Повесь ее от старой няньки на память – пусть тебе поет… Прощайте, добрые господа. До свиданьица.

III

    Молча втроем – жена, я и наш питомец – побрели мы на дачу.
    По дороге Павлик разговорился. Выражался он очень веско, определенно.
    – На кой дьявол эта старушенция навязала мне канарейку? – прорычал он. – Брошу-ка я ее.
    И с младенческим простодушием он не раздумывая размахнулся и забросил клетку с птицей в кусты.
    – Зачем же птицу мучить? – возразила жена. – Выпустите ее лучше.
    – Вы думаете? В самом деле – черт с ней.
    Павлик поднял клетку, поискал неуклюжими пальцами дверцу и, не найдя ее, легким движением рук разодрал проволочную клетку на две части. Канарейка упала на дорогу и, подпрыгнув, улетела.
    Мы молча зашагали дальше.
    – А рыба в реке здесь есть? – спросил вдруг Павлик.
    – Вы любите ловить рыбу?
    Он неожиданно схватился руками за бока и захохотал.
    – На сковородке люблю ловить! Я мастер есть рыбов.
    Когда мы подходили к дому, он снова прервал молчание и спросил:
    – И лес есть? И грибы есть?
    – Собирать хотите?
    – Кого-о? Тут девицы невредные должны, по-моему, за грибами шататься. Ха-ха!..
    И снова он разразился хохотом.
    Мы усадили его в саду, попросили минутку подождать, а сами вошли в дом. Жена заплакала:
    – Что же это такое?
    – Придумала! – злобно сказал я. – Ребеночка иметь захотелось?.. На груди своей его собиралась укачивать, если зубки заболят? Пойди-ка… укачай его…
    – Куда же мы его денем? – спросила практичная жена, утирая слезы. – Ведь на той кроватке, если его и пополам сложить, он не уместится.
    – Уступлю ему свою комнату, – мрачно сказал я. – А сам как-нибудь тут… на полу буду… или к тебе перейду…
    – А вот я ему купила одеяльце… Другого-то нет.
    – Отдай ему вместо носового платка. А укрывается пусть ковром. Ничего… не подохнет.
    Вошла прислуга.
    – Я молочко-то разогрела…
    – Спасибо, – сказал я. – Ты коньяку лучше к ужину подай.
    У открытого окна показался Павлик.
    – Это здорово – коньяк. Башковитый вы парень. А котлеты будут?
    – Будут.
    – А рыба будет?
    – Будет.
    – Здорово. Значит, мы сегодня двинем для ради первого знакомства.
    – Вы можете двигать, – сухо сказала жена, – а ему я не позволю.

IV

    На другой день пришло письмо от матери Павлика:
    «Прошу сообщить мне, дорогие друзья, как живется у вас Павлику… Я очень беспокоюсь (он у меня один ведь), но приехать навестить его пока не могу. Здоров ли он? Как аппетит? Вы не смущайтесь, если он немного мешковат и застенчив… Он чужих боится, а тем более мужчин. К женщинам он идет скорее, потому что более привык, так как рос в женском обществе. Не надо его особенно кутать, но и без всего его не пускайте. У детей такая нежная организация, что и сам не знаешь, откуда что появляется. Пьет ли он молоко? С уважением к вам Н. Завидонская».
    В тот же вечер я убедился, что мать Павлика была права: малютка «шел к женщинам скорее, чем к мужчинам». Когда я зашел за горячей водой на кухню, мне прежде всего бросилась в глаза массивная фигура Павлика. Он сидел, держа на коленях прислугу Настю, и, обвив руками Настину талию, взасос целовал ее шею и грудь. От этого Настя ежилась, взвизгивала и смеялась.
    – Что ты делаешь? – бешено вскричал я. – Павлик! Убирайся отсюда!
    Он выпучил глаза, всплеснул руками и захохотал.
    – Вот оно что… Хо-хо! Не знал-с, не знал-с.
    – Чего вы не знали? – грубо спросил я.
    – Ревнуете-с? А еще женатый…
    – Уходите отсюда и никогда больше не шатайтесь в кухне.
    Вечером я писал его матери:
    «Павлик ваш здоров, но скучает. Мы, признаться, не знали, что он такой крошка, иначе бы не взяли его к себе. Ведь оказалось, что Павлик ваш совсем младенец и даже только недавно отнятый от груди (сегодня мною); лучше бы его взять обратно, а? Мы бы и деньги вернули. Тем более что от молока он отказывается, а молоко с коньяком пьет постольку, поскольку в нем коньяк. Аппетит у него неважный… Вчера за весь день съел только гуся, двух жареных судаков и малюсенький бочоночек малосольных огурцов. Взяли бы вы его, а?»
    Мать Павлика ответила телеграммой.
    «Неужели трудно подержать мальчика до конца месяца? По тону вашего письма вижу, что вы чем-то недовольны. Странно… Если же он застенчивый ребенок, то это со временем пройдет. Я рада, что аппетит его неплох. Не скучает ли он по маме?»
    Я пошел к «застенчивому ребенку». «Застенчивый ребенок» сидел в своей комнате, плавая в облаке табачного дыма, и доканчивал бутылку украденного им из буфета коньяку.
    – Павлик! – сказал я. – Мама спрашивает: не скучаете ли вы по ней?
    Он посмотрел на меня свинцовым взглядом:
    – Какая мама?
    – Да ваша же.
    – А ну ее к черту!
    – За что ж вы ее так?
    – Дура! Куда она меня прислала? Тоска, чепуха. Девчоночек нет хороших. Настю – не трогай, того не трогай, этого не трогай… Другой бы давно уже за вашей женой приударил, однако я этого не делаю. Я, братец мой, товарищ хороший… Другой давно бы уже… Выпей, братец, со мной, черт с ними…
    Я помолчал немного, размышляя.
    – Ладно. Я пойду еще коньяку принесу. Выпьем, Павлик, выпьем, малютка.
    Я принес свежую бутылку.
    – А вот стакан ты, Павлик, сразу не выпьешь.
    Он улыбнулся:
    – Выпью!
    Действительно, он выпил.
    – А другой не выпьешь?
    – Вот дурак-то. Выпью!
    – Ну ладно. Умница. Теперь третий попробуй. Ну что? Вкусно? Что? Спать хочешь? Ну спи, спи, проклятый малютка. Будешь ты у меня знать…
    Я притащил с чердака огромную бельевую корзину, завернул Павлика в простыню и, согнув его надвое, засунул в корзину.
    На голову ему положил записку:
    «Прошу добрых людей усыновить бедного малютку. Бог не оставит вас. Крещен. Зовут Павликом».
    Теперь этот несчастный подкидыш лежит в пустом вагоне товарного поезда и едет куда-то далеко-далеко на юг.
   Боже, защитник слабых!.. Сохрани малютку…

           Вернуться к оглавлению